Sunday, 19 November 2017
Владимир Каденко
«ОРЛЕНОК»
Рассказ
Игорю Можайкину
Велосипеда у меня не было, но катался я здорово. Я научился кататься еще в пять лет, в деревне, куда родители увозили меня к бабушке, как они говорили, на оздоровление. Надо сказать, что там, в деревне, на велосипедах ездят все, даже старушки. Представляете, запрыгивает в седло этакая ветхая бабулечка и гонит в магазин за хлебом или там за макаронами. А ей лет сто. Ну, может, не сто, а пятьдесят. В общем, много. Платочек развевается, платье на ветру трепещет – едет она и улыбается всеми зубами, что у нее остались. А ей навстречу, тоже на велосипеде, другая, такая же старуха, которая уже из магазина возвращается. И на полном ходу, не останавливаясь, кричат они друг другу – еще издалека, чтобы успеть и спросить, и ответ услышать:
– Привет, Лукинична! Как там Гришка?!
– Привет, Петровна! Да все пьет, говнюк!
Вот и весь разговор, потому что одной надо спешить в очередь за хлебом пристроиться, а другая торопится доставить закуску своему пьяному Гришке. Но это все отношения к делу не имеет. Важно то, что у моего дедушки Саши было целых три велосипеда. На одном разъезжал он сам, на другом – моя бабушка Лида, а третий, старый, они не выбрасывали, а берегли для меня, чтобы я учился кататься.
Велосипед был огромный, даже когда седло опускали в самое нижнее положение, я, как ни тянулся, все равно не доставал ногами до педалей. Но очень скоро я наловчился вставлять ногу под раму и гонять стоя. Через два года, когда я пошел в школу и ноги у меня отрасли, уже мог ездить, сидя в седле. Да что там в седле! Я мог ездить даже задом наперед, а еще через год гонял на велосипеде без рук, то есть не притрагиваясь к рулю руками. Время шло: я научился кататься на одном колесе и уже подумывал о том, не податься ли в цирковые артисты, но к сожалению, ни в деревне у бабушки, ни в нашем небольшом городе, где папа служил офицером, цирка не было.
– Папа, ну когда ты подаришь мне велосипед? – то и дело приставал я к отцу.
– Скоро. К следующему дню рождения – точно подарю.
Но до моего дня рождения оставалось целых три месяца, а кататься хотелось уже сейчас. Я вздыхал глубоко и отправлялся играть в футбол с одноклассниками или сочинял стихи, которые посвящал Ане Киселевой. Например, такие:
Дорогая моя Аня,
Не обращаешь ты вниманья
На любовь и на меня
Вот уже четыре дня.
На самом деле она не обращала на меня внимания не четыре дня, а гораздо дольше. Можно сказать, вообще внимания не обращала. Но это такое поэтическое преувеличение. Мама говорила, что в поэзии это допускается.
Мальчишки проявляют любовь к девочкам по-разному. Одни стараются украсть что-нибудь у предмета своей тайной страсти (так в книжках иногда называют влюбленных). Украдут учебник или дневник, а сами исподтишка наблюдают, как девочка переживает, ищет пропажу, даже плачет иногда. По-моему, доводить до слез человека, который тебе дорог, глупо и нечестно. Есть мальчишки, которые пытаются совершить ради любви какой-нибудь героический подвиг, чтобы потом вся школа об этом говорила. Например, бросить камень в окно директорского кабинета или будто случайно попасть мячом в лицо физруку, или съесть живого таракана. А Ленька Остапенко во имя Ленки Егоровой хотел съесть детский резиновый мяч. До конца осуществить свой план ему не удалось. На первом же куске Ленька подавился, и его увезли в больницу. Зато через два дня, когда он снова появился в школе, на него смотрели как на настоящего героя, и Ленка Егорова села с ним за одну парту.
Нет, я ради любви ничего не ворую, не разбиваю и не ем. Я пишу стихи. Правда, Ане я их не показывал. Ни  разу. Стеснительный, наверное. Я эти стихи только Андрею показывал, лучшему другу. Он послушал и сказал:
– Ты, Вовка, настоящий поэт. Как Пушкин. Вырастешь, не забывай мне свои книжки дарить.
Ну, я пообещал, конечно. Для лучшего друга – не жалко.
Но я отвлекся. А сказать надо вот о чем. Месяц май выдался жарким и душным. А в жару и духоту, как известно, единственное спасение – квас. В трех кварталах от нашего дома по утрам стояла бочка с квасом. Для того чтобы наслаждаться квасом весь день, нужно было занять очередь пораньше, потому что часам к одиннадцати квас, как правило, совсем кончался. Покупать квасу нужно много – чтобы было и на попить и еще на окрошку – в жару мы с папой никаких борщей-супов не признаем.
В то воскресное утро я по заданию мамы ушел за квасом. Для выполнения этого задания мне было выдано семьдесят копеек, трехлитровый бидон с крышкой и стеклянная банка, тоже на три литра. К этим походам за квасом я относился с полным пониманием. Четвертый класс – это вам не третий, тем более – не второй.
За день до описываемых событий в истории нашего дома и, можно сказать, в истории всей улицы произошло знаменательное событие. Моему лучшему другу Андрею исполнилось одиннадцать лет. И мы отмечали этот праздник, как говорится, всем гарнизоном. Но важен был не сам праздник, а то, что к этой выдающейся дате Андрюхины родители преподнесли любимому сыну замечательный подарок – велосипед «Орленок» – главную мечту всей моей жизни, если, конечно, не считать Аню Киселеву. Я завидовал Андрею белой завистью. Я завидовал ему так, что это заметил и Андрей, и мой папа, и даже папины сослуживцы. Андрей поклялся торжественной клятвой друга, что будет давать мне кататься на своем «Орленке». Тогда я немного успокоился.
В общем, когда я вышел на улицу с банкой, бидоном и семьюдесятью копейками, завернутыми в бумажку, Андрей уже кружил по двору на своем блестящем, поскрипывающем пружинами и посверкивающем стальными спицами «Орленке». Я застыл посреди двора и стал раскачиваться из стороны в сторону, как прирученная змея, завороженная дудочкой факира.
– Здорово, Вовка! Видал?! – Андрей сиял не меньше велосипеда.
– Здравствуй, – выдавил я из себя.
– Небось тоже хочешь? Ну, ладно, еще пару кружков сделаю и дам…
Андрей сдержал слово. Он остановился рядом со мной и неловко соскочил на продавленный асфальт.
– Держи! Давай мне свою тару.
Он принял у меня бидон, бросил бумажку с деньгами в банку. А я остался наедине со своей мечтой. Через минуту мой лучший друг с неподдельным восхищением оценивал все цирковые номера, на которые были способны я и его верный «Орленок». Когда я сел на багажник, перегнулся через седло и начал вертеть педали руками, то услышал хвалебные возгласы и аплодисменты. Мне рукоплескал не только Андрюха, но и многочисленная публика, появившаяся на балконах и в окнах соседних домов. Это был момент неслыханного триумфа. Для полного счастья недоставало совсем немного. Пока не будем про это говорить. Тут я вспомнил про квас и сказал:
– Андрюха, а можно я за квасом на твоем мустанге слетаю? Это же насколько быстрее будет!
– Что за вопрос! – ответил Андрей и возвратил мне тару. – Слетаешь за пять минут! Тем более, что ты и без рук управлять можешь. Газуй!
Вот что значит настоящий друг! Я быстро крутил педали. В одной руке у меня были банка с бидоном, а другой я все же слегка придерживался за руль – так, на всякий случай. Я уже и бочку с квасом увидел и даже людей в очереди успел сосчитать: их было одиннадцать человек – целая футбольная команда. И вдруг замечаю: вдоль зеленого забора идут с бидонами, спиной ко мне, Ленка Егорова и Аня Киселева. Ну, на Ленку-то мне было наплевать, но Аня – это же совсем другое дело.
– Эй! Поберегись! – крикнул я девчонкам и приступил к исполнению своего любимого трюка. Обеими ногами я встал на седло, руки, занятые тарой, развел в стороны и приготовился вкусить сладкий плод победы над девчоночьим сердцем. Это вам не резину жрать, дорогие мои!
Я успел заметить, какими любовью и ужасом расширились глаза Ани Киселевой, на Ленку-то мне было наплевать… Потом наступил какой-то провал памяти. Ну, вот только что помнил все, и вдруг – бац! И ничего не помню.
Лежу на дороге, в одной руке бидон – на гармошечку похож, только железную, в другой банка – совершенно целая, а в ней мелочь, но уже почему-то без бумажки. Чудеса! А надо мной лица, лица. Особенно Анькино, но какое-то чужое, вроде бы даже незнакомое.
Шевельнулся я, поднялся. В голове немного гудит, а так ничего. Рубашка в крови и застегнута только на одну нижнюю пуговицу (остальные отлетели), коленки сбиты, локти счесаны и на губах, чувствую, какая-то гадость. А так ничего. Тут люди отпрянули и снова выстроились в очередь. Подхожу к очереди, спрашиваю: «Кто крайний?» А одна женщина говорит:
– Пропустите мальчика без очереди, он истекает кровью!
Ну, все меня и пропустили. Набрал я квасу в банку и в гармошку и вспомнил, что к бочке-то я на велосипеде приехал. Смотрю – лежит Андрюшкин «Орленок» как новенький, только переднее колесо в кренделек свернулось. Тут мне Ленка Егорова и говорит:
– Мы сейчас квасу возьмем и поможем тебе велосипед до дома дотащить. Правда, Аня?
А Аня Киселева говорит:
– Это не его велосипед! Это Андрюхи. Пусть он сам за ним и приходит.
А одна женщина, ну, та, которая за меня вступилась, говорит:
– Давайте и этих девочек без очереди пропустим, они ему велосипед помогут до дома дотащить.
И только после этого Киселева сказала: «Ладно!» Кому ж охота в очереди стоять?
Короче, вернул я Андрюхе его «Орленка» (он потом, когда колесо поменяли, снова стал как новенький). Вернул я велосипед, а сам пошел домой, там ведь окрошку ждали.
Когда мама открыла дверь, она не сразу меня узнала. Бидон-то был уже другой – гармошкой. А потом как закричит:
– Вова, что с тобой?! Отвечай!
Я отдал ей квас и лег на коврик рядом с диваном. А мама все выпытывает:
– Что с тобой случилось?! – а сама вытирает меня влажным полотенцем. – Ты попал под машину?
Я глаза закатил и говорю таким слабым голосом:
– Не помню…
И это была почти что правда, ведь, может быть, там действительно проезжала какая-то машина. Иначе, чего бы это я с велосипеда свалился, так ведь?
В травматологическом пункте, куда меня привез папа, доктор сказал, что я еще легко отделался. Наверное, так оно и было…
А через три месяца, как раз в мой день рождения, просыпаюсь я утром и первым делом спрашиваю у папы:
– А ты мне велосипед подаришь?
– Какой еще велосипед? – удивляется папа.
Я так и остолбенел, как это «какой»?
– Но ты же обещал! – говорю, а сам чуть не плачу.
Тут уже папа ложится на коврик рядом с диваном и говорит таким слабым голосом:
– Не помню.
Вздохнул я и пошел умываться. Смотрю, а в коридоре стоит «Орленок».