Tuesday, 23 January 2018
Алексей Стариков

ШАГ, ЕЩЕ...

Полумрак.
Кожа белая-белая.
Вся ты светишься
изнутри.
Три,
не больше,
шага я сделаю
до тебя,
но — какие! —
три.

Каждый шаг
ст?ит года хождения
непрерывного
за тобой.
Ты мерцаешь,
как наваждение,
нежно-матовой
белизной.

Шаг,
еще...
И у края пропасти
я —
и нету пути назад,
ни сомненья уже,
ни робости —
только твой
всепрощающий
взгляд.


УЖЕ

Уже прорезалась трава
вдоль серой автострады.
Уже кружится голова,
теплу и солнцу рада.

Уже весна вершит свое
спокойно, без отдачи,
и стайки шустрых воробьев
ввязались в спор горячий.

А зимний холод загнан вглубь
веселыми лучами,
и попадает н? зуб зуб
короткими ночами.

Вовсю горланят петухи
по делу и без дела.
И сочиняются стихи
легко и неумело.



А У МЕНЯ СТИХОВ ПОЛНО

Всю ночь
в окно
ломился ветер,
шуршал,
царапался,
кряхтел,
стонал и плакал,
видно, этим
меня разжалобить
хотел.

Он подвывал,
устало охал,
канючил жалобно:
«Пусти-и!..»
Расхристанный
и одинокий
мечтал
пристанище найти.

Но мне зачем
в квартире ветер —
холодный,
скользкий
и чужой:
расположится
на паркете,
начнет беседовать
со мной?

Расскажет,
как судьба жестока,
затем
с три короба наврет
о горькой жизни
одинокой...
Переночует —
и уйдет.

А после
будет с новой силой
мотаться п? свету
шальной
и всем рассказывать
красиво
о том,
что был знаком
со мной.

Что мы с ним
ночь проговорили,
что я стихи
ему читал,
и так они ужасны были,
что он под утро
прочь сбежал.

А вдруг
ему поверят люди:
решат,
что я —
поэт плохой!
Наверно,
правильнее будет
не приглашать его
домой.

В ночи кромешной
ветер стонет...
А у меня
стихов полно!
Кому читать их?
Может, ст?ит,
мне все же
отворить окно.


ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО НЕ ТАК

На скамейке
нагрелись рейки,
и листва
шелестит едва.

Льется лето
из солнечной лейки,
и безоблачна синева.
И лучи
тонки и прозрачны,
и чирикает воробей
просто так,
ни о чем,
и скачет,
где-то рядом с ногой моей.
И река
изогнула тело,
и скользнула легко
под мост.
И невидимо налетело
белых бабочек
и стрекоз.

Муравьи маршируют дружно,
как солдаты,
топая в такт.

И спешить никуда не нужно,
даже если это не так.

Все до чертиков надоело,
время
паузу сделать
пришло.

Отдыхают душа и тело
суете бесконечной назло.


РАССВЕТ

Рассвет морковный,
                                апельсиновый,
толкутся волны у причала...
Замерзли,
                 но не очень сильно
                                                  мы,
и нас немного укачало.

Поскрипывают доски влажные,
в воде постанывают сваи.
Вокруг витает что-то важное.
Что?
         Мы пока еще не знаем.

Ни рыбаков вокруг,
                                   ни пляжников,
лишь море монотонно плещет.
В воде прозрачной что-то важное,
неуловимое
                     трепещет.

Пронизано мгновенье каждое
косыми,
               светлыми лучами...
К нам прикоснулось что-то важное —
и навсегда осталось с нами.


И МЫ ПЛЫВЕМ...

А горы Крыма
поросли зеленым
и падают
в морскую синеву.
А ветер пахнет
чистым и соленым
и теребит
послушную траву.
А дети пахнут
солнцем и цветами.
А чайки пахнут
морем и мечтой,
и плавно
машут крыльями
над нами,
как будто
приглашают нас
с собой
туда,
где только небо,
только море,
пошлепыванье ласковое
волн.
И мы —
на чем-то утлом.
И не спорим.
И только
горизонт
со всех сторон.
Я вижу,
что и ты неравнодушна
к тому,
что
наконец-то
мы вдвоем.
И мы молчим,
и нам совсем не скучно.
И мы,
куда глаза глядят,
плывем.
Морская гладь —
безбрежна
и бездонна —
лежит
в потоках света
и тепла.
Качаются
беззвучно
и синхронно
в морской воде
медуз колокола.


МУРАВЬИ

Муравьи
протоптали в лесу
миллионы тропинок
и по ним
в муравейник несут
миллионы
хвоинок.

Целый день
на полянке,
у пня,
дружно дом
муравьиный свой
строят,
с осужденьем глядят
на меня,
как на место пустое:

Я бы рад им помочь —
только как?

Муравьиный дом —
сложная штука,
не под силу
корявым рукам
ювелирная эта наука.

Прожужжал
легкомысленный жук
и исчез,
обогнув муравейник.

Я на пне
неподвижно сижу,
и учусь мастерству
и терпенью.


ИСТЕКАЮТ ЗОЛОТОМ ЛУЧИ

Истекают золотом лучи,
день июньский истекает зноем.
Где-то затерялось заказное:
нет и нет —
                       хоть «Караул!» кричи.

Люди рядом —
                            на одно лицо,
дни —
            один в один,
                               как пуля в пулю...
От тебя бы весточку любую:
пусть бы не письмо,
                                    а письмецо.

Пусть не письмецо —
                                      десяток слов,
только чтобы был знакомый почерк,
чтоб прочесть
               меж двух неполных строчек,
что несчастье мимо пронесло.

Долго нету от тебя вестей...
Виноват,
                наверно,
                               город южный
в том,
           что по ночам бывает душно
в комнатенке маленькой моей.

Длинных писем сам я не терплю:
десять слов —
                     к чему такая роскошь?!
Хватит трех.
                   Нет,
                         напиши мне просто
лишь одно,
                    короткое —
                                          «Люблю!»